Я кончу, видно, свою запись в аду. Впрочем – ад был в Москве, у нас еще предадье, т.е. не лупят нас из тяжелых орудий и не душат в домах. Московские зверства не преувеличены – преуменьшены.
Очень странно то, что я сейчас скажу. Но... мне СКУЧНО писать. Да, среди красного тумана, среди этих омерзительных и небывалых ужасов, на дне этого бессмыслия – скука. Вихрь событий и – неподвижность. Все рушится, летит к черту и – нет жизни. Нет того, что делает жизнь: элемента борьбы. В человеческой жизни всегда присутствует элемент волевой борьбы; его сейчас почти нет. Его так мало в центре событий, что они точно сами делаются, хотя и посредством людей. И пахнут мертвечиной. Даже в землетрясении, в гибели и несчастии совсем внешнем, больше жизни и больше смысла, чем в самой гуще ныне происходящего, – только начинающего свой круг, быть может. Зачем, к чему теперь какие-то человеческие смыслы, мысли и слова, когда стреляют вполне бессмысленные пушки, когда все делается посредством "как бы" людей и уже не людей? Страшен автомат – машина в подобии человека. Не страшнее ли человек – в полном подобии машины, т.е. без смысла и без воли?
Это – война, только в последнем ее, небывалом, идеальном пределе: обнаженная от всего, голая, последняя. Как если бы пушки сами застреляли, слепые, не знающие куда и зачем. И человеку в этой "войне машин" было бы – сверх всех представимых чувств – еще СКУЧНО.
Я буду, конечно, писать... Так, потому что я летописец. Потому что я дышу, сплю, ем... Но я не живу.
Завтра предполагается ограбление большевиками Государственного Банка. За отказом служащих допустить это ограбление на виду – большевики сменили полк. Ограбят завтра при помощи этой новой стражи.
Women workers still barely participate actively in the Soviets. Nonetheless, since the very first days of Soviet rule, they have been able to bring to the Soviets a lively, productive discussion about easing the burden of motherhood for women.
To Comrades Kamenev, Zinoviev, Ryazanov and Larin
Once before, the Central Committee delivered an ultima—turn to the leading exponents of your policy (Kamenev and Zinoviev), demanding complete subordination to the Central Committee’s line and decisions, and renunciation of efforts to sabotage its work and of all subversive activity. See more
The future feels vague and anxious. At the same time, I feel very clearly the strength of the Russian nation regardless of its anti-government movements. Today, we can see in all its stark reality the anarchism of the masses of the Russian people and of its Jewish leaders, who play a major role in these movements. See more
Art should not be taken from the people. Either with the people, or against the people, but not out of them. The theatre is for the people. The theatre is with the people.
There has been a serious split in the ranks of the Bolsheviks, and eight of the fourteen commissaries have tendered their resignation as a protest against such arbitrary measures as the suppression of liberty of the Press, etc. The Government is now in the hands of a small clique of extremists, who are bent on imposing their will on the country by terroristic methods. See more
It was a Hussar holiday. I began a new book, Fire in the Stubble. During the morning it was snowing and it warmed up until 8 o'clock in the evening. A strong wind blew for awhile and after dinner it went up to 13 degrees above frost and the barometer went down to 73.5.
I sat one evening in a traktir—a kind of lower-class inn—across the street from the gates of Smolny; a low-ceilinged, loud place called “Uncle Tom’s Cabin,” much frequented by Red Guards. They crowded it now, packed close around the little tables with their dirty table-cloths and enormous china tea-pots, filling the place with foul cigarette-smoke, while the harassed waiters ran about crying “Seichass! Seichass! In a minute! Right away!” See more